Данная статья открывает раздел исследований «Нейробиология и когнитивистика в профориентации и самоопределении».
Смирнов А.Ю.
Приложение к книге «Анатомия самоопределения»
Мозг не смотрит на мир, он его строит
Представьте, что вы идёте по улице и вдруг замечаете в толпе старого друга. Ещё секунду назад вы не думали о нём, но стоило мелькнуть знакомому силуэту, как в вашем сознании мгновенно всплывают имя, обстоятельства последней встречи и даже эмоциональный шлейф тех событий.
Что произошло внутри вас? С точки зрения здравого смысла мы склонны верить, что видим мир «как он есть» и реагируем на него. Однако вся современная наука о мозге и познании утверждает обратное: то, что мы воспринимаем, есть не прямая проекция внешней реальности, а конструкция, построенная нашим мозгом на основе прошлого опыта, текущих ожиданий и ограничений нашего тела. Иными словами, мы не столько отражаем реальность, сколько непрерывно строим её внутреннюю модель.
Эта идея не нова. Ещё в конце XVIII века Иммануил Кант (1781/1787) совершил «коперниканский переворот» в философии, заявив, что мы познаём не «вещи в себе» (ноумены), а лишь «явления» (феномены), которые наш рассудок активно оформляет с помощью врождённых форм чувственности — пространства и времени — и категорий рассудка вроде причинности.
Кант, разумеется, не располагал данными о нейронах, но его догадка о том, что восприятие мира всегда уже структурировано нашей познавательной архитектурой, оказалась пророческой. Сегодняшняя когнитивная наука наполняет эту идею конкретным содержанием: она показывает, из чего именно состоит наша внутренняя модель, как она строится, обновляется, даёт сбои и определяет наши решения.
В этом тексте мы попытаемся собрать воедино знания, накопленные нейробиологами, когнитивными психологами, философами и специалистами по искусственному интеллекту, чтобы ответить на простой вопрос: как устроено наше мышление? Мы будем двигаться от элементарных механизмов восприятия до загадок сознания, по пути указывая, в чём исследователи согласны друг с другом, а где до сих пор ведутся горячие споры.
Как мозг превращает ощущения в образ мира
Ещё в середине XX века психологи-когнитивисты отказались от представления о мозге как о пассивном накопителе впечатлений. Фредерик Бартлетт (1932) в классической книге «Remembering» показал, что память не записывает события как магнитофон, а активно их реконструирует, подгоняя под уже имеющиеся у человека схемы — устойчивые структуры знаний о типичных ситуациях. Если испытуемым рассказывали необычную индейскую легенду, при пересказе она неизбежно искажалась в сторону привычных европейцу сюжетов и причинно-следственных связей. Внутренняя модель, таким образом, не просто фиксирует новое, а постоянно подминает его под себя.
Затем Дэвид Марр (1982) предложил рассматривать любую познавательную систему на трёх уровнях: что она вычисляет, какие алгоритмы и представления использует, и как это реализовано физически. Именно Марр чётко сформулировал, что восприятие — это вычислительная задача: из хаотичного потока сигналов на сетчатке нужно восстановить трёхмерные объекты, их границы и движение. Мозг решает эту задачу, строя всё более абстрактные описания сцены. Для зрения, например, он сначала выделяет перепады яркости, потом контуры, потом поверхности и так далее. Такой подход заложил основу для понимания того, что «внутренняя модель» — это не философская метафора, а конкретный набор преобразований информации.
Но каким кодом записана эта модель? Один из ответов дал Джерри Фодор (1975), выдвинув гипотезу «языка мысли» (ментализа). Согласно ему, мышление имеет структуру, подобную языку: оно комбинаторно, состоит из символов, которые объединяются по синтаксическим правилам. Когда мы думаем «это яблоко красное», в нашей голове якобы активируется ментальная репрезентация «яблоко» и к ней применяется предикат «красное».
Альтернативу предложил коннекционизм — направление, вдохновлённое устройством нейронных сетей. Джеффри Хинтон (2015) и его коллеги показали, что сложные понятия могут быть представлены не отдельными символами, а паттернами активности множества простых элементов — «мыслящими векторами» в многомерном пространстве. В такой модели смысл закодирован не в ярлыке, а в отношениях между элементами: «яблоко» и «апельсин» близки, потому что оба — фрукты, но отличаются по цвету и вкусу. Спор между сторонниками символьного и субсимвольного представления — один из центральных в науке о мышлении до сих пор.
Важнейший прорыв в понимании того, как мозг организует элементы модели, совершили нейробиологи, изучавшие навигацию. Джон О’Киф и Линн Надел (1978) обнаружили в гиппокампе крыс «нейроны места», которые активируются, когда животное находится в определённой точке пространства.
Позже Мей-Бритт и Эдвард Мозеры (2005) открыли в энторинальной коре нейроны решётки (grid-нейроны). Они работают как гексагональная координатная сетка, позволяя мозгу измерять расстояния и направления независимо от внешних ориентиров. Это открытие дало нейробиологическую базу для кантовской идеи априорного пространства: оказалось, что мозг действительно накладывает на мир воображаемую метрическую матрицу.
Более того, Тимоти Беренс (цикл работ 2000–2010-х) показал, что та же гиппокампально-префронтальная система кодирует не только физическое пространство, но и «когнитивные пространства» — абстрактные карты социальных связей или семантических отношений. Когда мы говорим «идеи расположены близко друг к другу», это не фигура речи, а отражение реальных нейрональных процессов.
Таким образом, на уровне восприятия и памяти научный консенсус включает несколько ключевых пунктов:
- восприятие конструктивно;
- память реконструктивна;
- мозг использует внутренние системы координат для организации опыта.
Но споры о формате кода — символы или векторы — остаются открытыми.
Предсказательный мозг
Долгое время считалось, что мозг обрабатывает входящую информацию снизу вверх: от сенсоров к высшим отделам. Однако в последние десятилетия парадигма перевернулась. Карл Фристон (2010) предложил единую теорию мозга, основанную на принципе свободной энергии.
Согласно этой теории, мозг — это не реактивный механизм, а машина предсказаний. Он постоянно генерирует гипотезы о том, какие сигналы поступят от органов чувств в следующий момент, и сравнивает их с реальностью.
Восприятие — лишь процесс минимизации «ошибки предсказания»: расхождения между ожидаемым и действительным. Внутренняя модель реальности в такой картине — это генеративная иерархическая модель, которая на верхних уровнях кодирует наиболее абстрактные и устойчивые закономерности мира, а на нижних — конкретные сенсорные детали.
Эта идея получила мощное эмпирическое подкрепление. Ещё в 1990-х годах группа Рэнди Бакнера (2008) обратила внимание на так называемую сеть пассивного режима мозга — обширную систему областей, которая активируется, когда человек не занят никакой конкретной задачей.
Долгое время её считали просто «бездействующей» сетью, но затем выяснилось, что она отвечает за проспекцию — мысленное моделирование будущего, планирование и «путешествия во времени». Эндель Тульвинг (2002), разделивший память на эпизодическую (личный опыт) и семантическую (факты), показал, что та же система, которая позволяет нам вспоминать прошлое, используется для симуляции будущих событий.
Наша внутренняя модель, таким образом, эволюционно заточена не столько на точное отражение настоящего, сколько на прогнозирование и подготовку к грядущему.
Эту же линию развивает Элисон Гопник (1999), изучающая детское познание. Она утверждает, что дети — это «байесовские учёные»: они рождаются с готовыми вероятностными моделями, которые постоянно обновляют, проверяя гипотезы на опыте. Если младенец видит, что коробка издаёт звук, когда её трясёт взрослый, он будет экспериментировать, чтобы понять причинную структуру события — например, трясти коробку сам или класть её на стол и наблюдать. Такой байесовский подход стал мостом между философским конструктивизмом Пиаже (1937) и современной нейронаукой.
С точки зрения предсказательного кодирования многие загадки мышления получают естественное объяснение. Например, Кристофер Фрит (2007) показал, что галлюцинации и иллюзии — это не сбои восприятия в привычном смысле, а результат того, что внутренняя модель навязывает свои предсказания сенсорному входу. У здоровых людей ошибки предсказания корректируют модель; при некоторых психических расстройствах этот баланс нарушается, и человек начинает видеть и слышать то, что «ожидает» его мозг, а не то, что реально есть. Таким образом, наша картина мира всегда балансирует на грани между галлюцинацией и точным прогнозом.
Сцена сознания и два режима мышления
Если восприятие и память в значительной степени бессознательны, то какая часть информации попадает в «светлое пятно» сознания и почему? Одно из самых влиятельных объяснений предложил Бернард Баарс (1988) в своей теории глобального рабочего пространства (Global Workspace Theory, GWT). Мозг, по Баарсу, представляет собой сообщество параллельно работающих специализированных процессоров. Сознание же подобно театральной сцене: только та информация, которая выходит на неё, транслируется широкому кругу систем — памяти, речи, планированию — и становится доступной для отчёта и произвольного контроля. Всё остальное обрабатывается «в тёмном зале» бессознательного.
Станислас Деан (2014) соединил теорию Баарса с нейроанатомией и открыл так называемую «сигнатуру сознания». Оказалось, что осознание стимула возникает не тогда, когда он обработан локально (например, в зрительной коре), а когда эта локальная активность вызывает лавинообразное возбуждение в лобно-теменной сети. Если сигнал остаётся изолированным, мы его не осознаём, хотя он может влиять на поведение — феномен подпорогового восприятия. Таким образом, сознание — это не отдельная субстанция, а определённый режим распространения информации в мозге, обеспечивающий глобальную доступность.
Что касается самого мышления, то классическая работа Даниэля Канемана и Амоса Тверски (1974; Канеман, 2011) убедительно показала, что оно протекает в двух принципиально разных режимах. Система 1 — быстрая, автоматическая, интуитивная и почти не требующая усилий. Она строит связную и правдоподобную историю из имеющихся обрывков информации. Система 2 — медленная, аналитическая, требующая сознательного внимания и умственных усилий. Когда нас спрашивают, сколько будет 2+2, отвечает Система 1; когда предлагают решить 17×24, в дело вступает Система 2.
Эти две системы не имеют чёткой анатомической привязки, но концептуально они перекликаются с нейробиологическими открытиями. Джозеф Леду (1996) исследовал пути обработки страха и обнаружил, что угрожающий стимул идёт в миндалевидное тело двумя маршрутами: «быстрым» (таламус → миндалина) и «медленным» (таламус → кора → миндалина). Быстрый путь запускает реакцию тревоги ещё до того, как мы осознали, что именно нас испугало; медленный путь обеспечивает более точную, но запоздалую оценку. Таким образом, эмоциональная разметка реальности часто происходит без участия сознания и определяет наши последующие действия.
Понятие рабочей памяти, введённое Аланом Бэддели (1986), является ключевым звеном, связывающим восприятие, сознание и Систему 2. Бэддели заменил старую идею кратковременного хранилища многокомпонентной моделью, включающей центральный исполнитель (управляющее внимание), фонологическую петлю (для вербальной информации), зрительно-пространственный набросок (для образов) и эпизодический буфер, который связывает разномодальные данные в единое целое.
Именно в этом буфере и конструируется текущая модель ситуации, с которой мы работаем в данный момент. Патриция Голдман-Ракич (1970–90-е) показала, что нейрональным субстратом этой функции является префронтальная кора: её нейроны удерживают репрезентацию цели или стимула, даже когда он исчезает из поля зрения. Без этого механизма мышление разваливается на изолированные фрагменты.
Эмоции, тело и социальная прошивка модели
Декартовское разделение разума и страстей было окончательно демонтировано работами Антонио Дамасио (1994). Изучая пациентов с повреждением вентромедиальной префронтальной коры, он обнаружил, что они сохраняют нормальный интеллект, память и способность к логическому рассуждению, но теряют способность принимать даже простые повседневные решения.
Дамасио выдвинул гипотезу соматических маркеров: в процессе жизненного опыта ситуации и варианты выбора связываются с телесными ощущениями (сердцебиение, напряжение мышц), которые маркируют их как «хорошие» или «плохие».
Когда мы в следующий раз сталкиваемся с похожей ситуацией, эти маркеры автоматически сужают пространство выбора, отсекая невыгодные варианты ещё до рационального анализа. Таким образом, наша внутренняя модель реальности обязательно включает эмоционально-телесный компонент.
Ещё глубже роль эмоциональных связей раскрыл Джон Боулби (1969–1980) в своей теории привязанности. Он ввёл понятие «внутренняя рабочая модель» (internal working model), которое описывает, как ранние отношения с родителями формируют бессознательные ожидания относительно надёжности мира, доступности других людей и собственной ценности.
Эта модель служит шаблоном для всех последующих близких отношений и влияет на интерпретацию социальных сигналов. Ребёнок, выросший в атмосфере безопасности, строит модель мира как в целом предсказуемого и благожелательного; ребёнок с ненадёжной привязанностью может усвоить модель угрожающего и непредсказуемого окружения.
Внутренняя модель социального мира, впрочем, не только эмоциональна, но и пронизана языком. Лев Выготский (1934) утверждал, что высшие психические функции, включая логическое мышление, появляются в развитии ребёнка дважды: сначала как внешний социальный диалог (с родителями, учителями), а затем сворачиваются во внутреннюю речь.
Именно внутренняя речь становится главным инструментом построения смысловой модели мира и саморегуляции. Поздний Людвиг Витгенштейн (1953) развил эту идею в ином направлении, показав, что значение слов и мыслей не в их внутренней сути, а в их употреблении в «языковых играх» — социальных практиках. Границы нашей внутренней модели, по Витгенштейну, — это границы усвоенных нами языковых игр.
Джордж Лакофф и Марк Джонсон (1980) добавили к этому метафорический мост между телом и абстрактным мышлением. Их теория телесного разума утверждает, что фундаментальные понятия, которыми мы оперируем, строятся на метафорах, имеющих корни в физическом опыте. Мы говорим «тёплый приём», «высокая мораль», «тяжёлая судьба», потому что в младенчестве испытываем тепло материнского тела, связываем вертикальное положение с благополучием, а тяжесть — с физическим усилием. Мышление, таким образом, базируется на сенсомоторных схемах, которые метафорически проецируются на абстрактные области.
Как мы принимаем решения
Наивный взгляд на принятие решений предполагает, что человек рассматривает все доступные альтернативы и взвешенно выбирает оптимальную. Уже Герберт Саймон (1947, Нобелевская лекция 1978) показал, что это невозможно из-за ограниченных когнитивных ресурсов и времени. Он ввёл понятие «ограниченной рациональности» (bounded rationality): люди не оптимизируют, а ищут удовлетворительное решение — первое, которое превышает некоторый порог приемлемости. Внутренняя модель реальности всегда урезана, и решение принимается не на основе исчерпывающей информации, а на основе упрощённой ментальной модели ситуации.
Канеман и Тверски (1974) пошли дальше и показали, что даже в рамках этой упрощённой модели мы систематически ошибаемся. Они описали ряд когнитивных эвристик — быстрых эмпирических правил, которые Система 1 использует для оценки вероятностей и частот.
Например, эвристика доступности: люди оценивают вероятность события по лёгкости, с которой примеры приходят в голову. После новостей об авиакатастрофе мы боимся летать, хотя статистически это самый безопасный транспорт. Эвристика репрезентативности заставляет нас игнорировать базовую вероятность и судить по стереотипам. Эти и многие другие искажения (всего их описано несколько десятков) — не случайные ошибки, а систематические следствия устройства нашей внутренней модели.
Но если мы так часто ошибаемся, почему эволюция не создала более точный инструмент? Один из неожиданных ответов дали Юго Мерсье и Дэн Спербер (2017) в своей теории аргументативного мышления. Они утверждают, что разум эволюционировал не для поиска истины в одиночку, а для производства и оценки аргументов в социальной среде. Предвзятость подтверждения (склонность искать и запоминать информацию, подтверждающую нашу точку зрения) — не баг, а основная функция мышления: она позволяет эффективнее убеждать других.
Истина, согласно этой радикальной точке зрения, — лишь побочный продукт социальной координации, а не главная цель нашего познавательного аппарата. Этот взгляд перекликается с более ранней концепцией Майкла Газзаниги (2011), который на основе исследований пациентов с расщеплённым мозгом открыл «левополушарного интерпретатора». Этот модуль непрерывно создаёт связные, но зачастую ложные объяснения нашим действиям и ощущениям, подбирая любые подходящие факты и игнорируя неудобные.
Почему мы не замечаем противоречий и прочего
Понимание архитектуры внутренней модели помогает объяснить многие удивительные феномены обыденного мышления.
Почему мы не видим противоречий в своей картине мира? Во-первых, память, как показал Бартлетт (1932), постоянно переписывает прошлое, согласовывая его с текущими убеждениями. Во-вторых, левополушарный интерпретатор Газзаниги (2011) мгновенно придумывает объяснения любому диссонансу. В-третьих, Мерсье и Спербер (2017) показали, что Система 2 по умолчанию ищет аргументы в пользу уже готового вывода, а не оценивает его критически — разве что в условиях, когда мы ожидаем публичной дискуссии.
Наконец, Джордж Келли (1955) в своей психологии личностных конструктов описал, как люди активно избегают информации, угрожающей их ключевым конструктам — тем осям, на которых держится вся система смыслов («умный – глупый», «свой – чужой»). Столкновение с фактом, не вмещающимся в конструкт, вызывает тревогу и защитное отрицание.
Слепота к изменениям. Если вы смотрите видео, где актёр меняет свитер, а фон меняет цвет, вы можете этого не заметить, если внимание отвлечено. Это подтверждает, что наша внутренняя модель — не детальная фотография, а схематичный слепок, в котором детализированы только элементы, попавшие в фокус внимания. Теория глобального рабочего пространства Баарса-Деана предсказывает такой эффект: сознаётся только то, что глобально доступно, остальное обрабатывается бессознательно и не оставляет следа.
Иллюзия глубины понимания. Люди склонны переоценивать собственное понимание сложных устройств и процессов — от застёжки-молнии до политической системы. Этот феномен, названный «иллюзией объяснительной глубины», связан с тем, что наша модель реальности часто хранит лишь указатели («где искать информацию»), а не сами причинные механизмы. В духе теории расширенного разума Энди Кларка и Дэвида Чалмерса (1998), наша модель распределена между мозгом и внешними носителями, и мы путаем доступ к информации (в интернете, в памяти другого человека) с реальным владением ею.
Соматические маркеры в действии. Эксперименты Дамасио и его коллег показали, что перед принятием рискованного финансового решения у здоровых людей возникает кожно-гальваническая реакция — микропотеют ладони. У пациентов с повреждённой вентромедиальной корой эта реакция отсутствует, и они принимают заведомо убыточные решения, несмотря на нормальный интеллект. Телесная разметка вариантов, следовательно, предшествует осознанному взвешиванию.
Что остаётся предметом споров
Несмотря на колоссальный прогресс, ключевые вопросы остаются открытыми. Выделим главные линии напряжения.
Формат репрезентаций. Как уже упоминалось, символьный лагерь (Саймон, Ньюэлл, Фодор) настаивает, что мысли оперируют абстрактными символами по логическим правилам. Коннекционисты (Хинтон и школа глубинного обучения) видят основу в распределённых паттернах и векторных преобразованиях. Энактивисты во главе с Франсиско Варелой, Элеонорой Рош и Эваном Томпсоном (1991) идут ещё дальше: они отвергают саму идею «внутренней репрезентации» как ненужного посредника. В энактивизме познание — это не обработка информации о пред-данном мире, а воплощённое действие, процесс взаимодействия организма и среды, в котором мир «вынашивается», а не отражается.
Локус мышления. С энактивизмом связан и спор о границах разума. Традиционная точка зрения (интракраниализм) считает, что всё мышление происходит исключительно внутри мозга. Кларк и Чалмерс (1998) предлагают принципиально иной взгляд: если внешний объект (блокнот, навигатор) выполняет функцию, которую обычно выполняла бы биологическая память или ориентация, он становится частью когнитивной системы. В эпоху смартфонов этот тезис звучит всё менее радикально, но споры о критериях включения объектов в «разум» не утихают.
Природа сознания. Теория глобального рабочего пространства (Баарс, Деан) утверждает, что сознание — это функциональный механизм глобальной трансляции. Газзанига и его последователи видят в нём лишь постфактум-интерпретатор, лишённый реальной каузальной силы в принятии решений. Джулио Тонони (2008) выдвинул теорию интегрированной информации (IIT), согласно которой сознание — это фундаментальное свойство любой системы, обладающей высокой причинно-следственной связностью между элементами. В этой теории количество сознания можно измерить числом Φ (фи), и оно не обязательно связано с поведением или глобальной доступностью. Пока ни одна из этих теорий не получила решающего эмпирического подтверждения.
Модульность. Эволюционные психологи Леда Космидес и Джон Туби (1992) настаивают, что разум — это набор тысяч специализированных модулей, заточенных под задачи охотников-собирателей. Противники сильной модульности указывают на пластичность мозга и на способность, например, «зрительных» областей у слепых обрабатывать звук. Нэнси Кэнвишер (1997) нашла убедительные доказательства доменной специфичности (лицевая область, область мест), но споры о том, насколько эти области являются врождённо заданными, а не сформированными опытом, продолжаются.
Разум — для истины или для убеждения? Классическая когнитивная наука неявно предполагала, что цель мышления — правильное отражение реальности. Даже признавая искажения, она считала их досадными ошибками. Мерсье и Спербер перевернули этот взгляд: цель разума — победа в аргументации, а поиск истины — лишь вторичная функция, включающаяся в специфических социальных условиях. Это спор не только научный, но и философский, касающийся самой природы рациональности.
Источник структуры знания: врождённое или сконструированное? Здесь спектр мнений особенно широк: от нативизма Канта и эволюционных психологов (базовые категории даны a priori), через конструктивизм Пиаже (структуры строятся самим субъектом), до культурно-исторического детерминизма Выготского и Витгенштейна (структуры даны культурой). Современный синтез, предложенный, в частности, Гопник (1999), принимает идею врождённых ограничений архитектуры (предрасположенностей), но подчёркивает активное вероятностное обучение, формирующее конкретное наполнение модели.
Мышление как открытая система
Если попытаться суммировать обширный массив данных, то современная наука рисует мышление не как статичный механизм, а как динамическую, распределённую и глубоко социальную систему. У нас нет одной внутренней модели реальности — скорее, мы обладаем многоуровневой иерархией моделей: от сенсомоторных схем (Лакофф) и пространственных карт (Мозеры, Беренс) до эмоциональных рабочих моделей (Боулби) и абстрактных теорий (Гопник).
Эти модели непрерывно генерируют предсказания (Фристон), проверяются на опыте и перестраиваются (Пиаже), причём доступ к их содержимому ограничен «сценой» сознания (Баарс, Деан). Мышление в каждый момент — это результат переговоров между быстрой интуицией (Система 1) и медленным анализом (Система 2), между эмоциональной разметкой (Дамасио) и аргументативным давлением социума (Мерсье, Спербер).
Наши картины мира неизбежно содержат разрывы, противоречия и искажения, но встроенные механизмы — интерпретатор, когнитивные схемы, метафоры — постоянно латают их, создавая иллюзию связности и непротиворечивости. Именно эта иллюзия, возможно, и есть самое большое достижение нашего мозга, позволяющее нам действовать уверенно в мире, который мы никогда не знаем до конца.
| Ждем вас в разделе «Нейробиология и когнитивистика в профориентации и самоопределении». Там представлены книги для педагогов-профориентологов и плакаты-иллюстрации для подростков о работе мозга. |
Список литературы
- Baars B. J. (1988). A Cognitive Theory of Consciousness. Cambridge University Press.
- Baddeley A. D. (1986). Working Memory. Oxford University Press.
- Bartlett F. C. (1932). Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Cambridge University Press.
- Behrens T. E. J. et al. (2000–2010s). Цикл работ о нейронной репрезентации реляционного знания и когнитивных пространств.
- Bowlby J. (1969–1980). Attachment and Loss (Vols. 1–3). Hogarth Press.
- Buckner R. L. et al. (2008). The brain’s default network: Anatomy, function, and relevance to disease. Annals of the New York Academy of Sciences, 1124, 1–38.
- Clark A., & Chalmers D. (1998). The extended mind. Analysis, 58(1), 7–19.
- Cosmides L., & Tooby J. (1992). Cognitive adaptations for social exchange. In J. H. Barkow, L. Cosmides, & J. Tooby (Eds.), The Adapted Mind. Oxford University Press.
- Damasio A. R. (1994). Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. Putnam.
- Dehaene S. (2014). Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts. Viking.
- Fodor J. A. (1975). The Language of Thought. Harvard University Press.
- Frith C. D. (2007). Making up the Mind: How the Brain Creates Our Mental World. Blackwell.
- Friston K. (2010). The free-energy principle: a unified brain theory? Nature Reviews Neuroscience, 11(2), 127–138.
- Gazzaniga M. S. (2011). Who’s in Charge? Free Will and the Science of the Brain. Ecco.
- Goldman-Rakic P. S. (1970–90s). Серия работ о префронтальной коре и рабочей памяти.
- Gopnik A., Meltzoff A. N., & Kuhl P. K. (1999). The Scientist in the Crib: Minds, Brains, and How Children Learn. William Morrow.
- Hinton G. E., LeCun Y., & Bengio Y. (2015). Deep learning. Nature, 521, 436–444.
- Johnson-Laird P. N. (1983). Mental Models. Cambridge University Press.
- Kahneman D. (2011). Thinking, Fast and Slow. Farrar, Straus and Giroux.
- Kant I. (1781/1787). Critique of Pure Reason.
- Kelly G. A. (1955). The Psychology of Personal Constructs. Norton.
- Kanwisher N., McDermott J., & Chun M. M. (1997). The fusiform face area: A module in human extrastriate cortex specialized for face perception. Journal of Neuroscience, 17(11), 4302–4311.
- Lakoff G., & Johnson M. (1980). Metaphors We Live By. University of Chicago Press.
- LeDoux J. E. (1996). The Emotional Brain. Simon & Schuster.
- Marr D. (1982). Vision. W. H. Freeman.
- Mercier H., & Sperber D. (2017). The Enigma of Reason. Harvard University Press.
- Milner B., & Scoville W. B. (1957). Loss of recent memory after bilateral hippocampal lesions. Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry, 20, 11–21.
- Minsky M. (1986). The Society of Mind. Simon & Schuster.
- Moser E. I., & Moser M.-B. (2005). Grid cells and the brain’s spatial mapping system. Nature Reviews Neuroscience, 9(12), 914–924. (Указан год открытия, 2005; обзорные статьи — позже.)
- O’Keefe J., & Nadel L. (1978). The Hippocampus as a Cognitive Map. Oxford University Press.
- Piaget J. (1937). La construction du réel chez l’enfant. Delachaux et Niestlé. (Англ. пер. — The Construction of Reality in the Child, 1954.)
- Simon H. A., & Newell A. (1972). Human Problem Solving. Prentice Hall.
- Tversky A., & Kahneman D. (1974). Judgment under uncertainty: Heuristics and biases. Science, 185(4157), 1124–1131.
- Tulving E. (2002). Episodic memory: From mind to brain. Annual Review of Psychology, 53, 1–25.
- Varela F. J., Thompson E., & Rosch E. (1991). The Embodied Mind: Cognitive Science and Human Experience. MIT Press.
- Vygotsky L. S. (1934). Мышление и речь. (Англ. пер. — Thinking and Speech, 1987.)
- Wittgenstein L. (1953). Philosophical Investigations. Blackwell.